«Я установила один мессенджер только ради олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, а вместе с ним тревога и раздражение. Тревожно из‑за неизвестности — непонятно, что еще запретят и как это повлияет на учебу и общение. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для моего поколения. Ограничивая доступ к привычным сервисам, они сами подрывают доверие к себе.
Блокировки серьезно сказываются на повседневной жизни. Когда приходят сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице пропадает — и невозможно связаться с родными и друзьями. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который иногда помечают как небезопасный, и это немного пугает. Но я продолжаю его использовать, потому что он хотя бы работает вне дома.
Приходится постоянно переключать VPN: включить, чтобы зайти в одну соцсеть, потом выключить, чтобы открыть российский сервис, снова включить ради видеоплатформы. Это бесконечное переключение утомляет. К тому же блокируют и сами VPN, приходится постоянно искать новые.
Замедление и блокировки видеоплатформ тоже сильно ударили. Я на них выросла — это главный источник информации и развлечения. Когда доступ начали ограничивать, было ощущение, будто из жизни вырезали важную часть. Тем не менее я продолжаю получать оттуда новости и смотреть ролики, а также пользуюсь каналами в мессенджерах.
Ситуация похожа и с музыкальными сервисами. Чаще всего блокируют не целиком приложения, а отдельные треки: из‑за законов многое пропадает из каталога, приходится искать аналоги на других платформах или пытаться оплачивать зарубежные сервисы.
Иногда ограничения напрямую мешают учебе. Когда работают только «белые списки», может не открываться даже профильный образовательный сайт для подготовки к экзаменам.
Особенно обидно было, когда ограничили доступ к одной популярной игре: многие не понимали, как в нее теперь войти. Для меня это был вопрос социализации — я нашла там друзей, и после блокировки нам пришлось перегруппироваться в других мессенджерах. Даже с VPN игра работает хуже.
При этом у меня нет ощущения, что медиапространство стало полностью закрытым. Напротив, сейчас в ленте чаще появляется контент из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент был замкнут сам на себе, то теперь я вижу больше роликов, например, из Франции и Нидерландов. Люди больше ищут зарубежный контент, и это приводит к новым попыткам общения и разговоров о мире.
Для моего поколения умение обходить блокировки — уже базовый цифровой навык. Никто не хочет переходить в государственные мессенджеры, все пользуются сторонними сервисами. Мы с друзьями обсуждали, как будем поддерживать связь, если заблокируют вообще всё, — доходило до идей общения через визуальные платформы. Старшему поколению проще смириться и перейти туда, где ограничений меньше.
Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно из‑за риска для безопасности. Пока это разговоры, опасность почти не ощущается, но участие в протестах уже воспринимается совсем иначе.
В школе нас пока не заставляют переходить в новый российский мессенджер, но есть опасения, что давление появится при поступлении в вуз. Однажды мне пришлось установить это приложение, чтобы получить результаты олимпиады: я указала там не свои данные, не дала доступ к контактам и сразу после этого удалила. Если в будущем придется пользоваться им снова, постараюсь максимально ограничить, какую информацию о себе оставляю. Вокруг этого сервиса много разговоров о слежке, от чего становится особенно не по себе.
Я бы очень хотела, чтобы блокировки однажды отменили, но пока кажется, что всё идет в обратную сторону: обсуждают новые ограничения и возможность полностью перекрыть VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути станет намного труднее. Тогда, вероятно, придется переходить в российские соцсети или в обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом и поэтому стараюсь следить за новостями и смотреть познавательный контент — интервью, разборы, репортажи. Мне кажется, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии: есть сферы журналистики, не связанные напрямую с политикой.
При этом я планирую работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, но есть сильная привязанность к дому. Возможно, я бы задумалась о переезде, если бы произошел какой‑то глобальный кризис, но сейчас таких планов нет. Да, ситуация сложная, но я надеюсь к ней приспособиться — и для меня важно, что у меня хотя бы есть возможность об этом сказать.
«Моим друзьям не до политики: кажется, что всё это „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас телеграм стал центром жизни: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом, несмотря на блокировки, я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что все вокруг освоили обходные способы. Этому научились и школьники, и учителя, и родители — это уже часть рутины. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних решений.
Но ограничения все равно ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, нужно последовательно подключать несколько серверов, а потом отключать VPN ради банковского приложения, которое с ним не работает. В итоге всё время приходится дергаться между настройками.
С учебой тоже возникают сложности. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день — в такие моменты не работает электронный дневник, который, в отличие от некоторых сайтов, не включен в «белые списки». Бумажных дневников давно нет, и ты не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем учебу в школьных чатах, там же смотрим расписание. Если мессенджер «падает» или работает через раз, легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку просто потому, что не знал задание.
Особенно абсурдным кажется официальное объяснение блокировок. Говорят, что это делается ради борьбы с мошенниками и во имя безопасности, но потом в новостях пишут, что те же мошенники активны уже в «разрешенных» сервисах. Возникает вопрос, в чем тогда смысл ограничений. Я видел, как местные чиновники заявляли, что «вы сами мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет» — такие высказывания только усиливают напряжение.
С одной стороны, ко всему постепенно привыкаешь и будто начинаешь относиться безразлично. С другой — каждый раз раздражаешься, когда нужно включать VPN и прокси ради того, чтобы просто написать сообщение или поиграть.
Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас связаться с ним стало куда сложнее — в такие моменты ощущаешь уже не просто бытовые неудобства, а настоящую изоляцию.
Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок, но сам участвовать не собирался. Кажется, большинство людей в итоге испугались, и ничего значительного не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет: они сидят в дискорде, общаются, играют, но к политике относятся отстраненно. Есть устойчивое ощущение, что всё это «где‑то там» и нас напрямую не касается.
Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хотя бы куда‑то. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для некоторых категорий абитуриентов конкурс станет особенно жестким. После учебы планирую работать и зарабатывать, но, возможно, не по специальности — хочу уйти в бизнес, опираясь на личные связи.
Раньше я всерьез думал о переезде, например в США. Сейчас максимум, что рассматриваю, — Беларусь: это кажется проще и дешевле. Но в целом я бы предпочел остаться в России. Здесь знакомый язык, люди, привычная среда. За границей адаптация будет намного сложнее. Переезд стал бы реальным вариантом, только если бы ограничения коснулись лично меня — например, если бы меня официально признали нежелательным элементом.
За последний год в стране, на мой взгляд, стало ощутимо хуже, и дальше, скорее всего, станет жестче. Пока не произойдет какое‑то серьезное событие — «сверху» или «снизу», — все будет продолжаться в том же духе. Люди недовольны, обсуждают это между собой, но до действий дело не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.
Если представить, что VPN и любые обходы полностью перестанут работать, моя жизнь сильно изменится. Это будет уже не нормальная жизнь, а существование. Но, как показывает опыт, человек привыкает ко всему.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Телеграм и другие сервисы уже давно перестали быть чем‑то дополнительным — это минимум, без которого сложно представить день. Особенно тяжело, когда для входа в привычные приложения приходится постоянно что‑то включать и переключать, а ты не дома и времени впритык.
Меня это в первую очередь раздражает, но еще и тревожит. Я много занимаюсь английским, пытаюсь общаться с людьми из разных стран, и становится странно, когда они спрашивают про ситуацию с интернетом, а сами даже не представляют, что такое VPN и зачем его включать ради каждого приложения.
За последний год стало ощутимо хуже, особенно после того, как начали отключать интернет на улице. Иногда не работает вообще ничего: выходишь из дома — и у тебя просто нет доступа к сети. На любую задачу уходит больше времени: нужны дополнительные попытки, переключения между приложениями. Не все мои знакомые представлены в других соцсетях, кроме телеграма, поэтому, как только я выхожу из дома, часть общения просто обрывается.
Обходные инструменты — VPN, прокси и так далее — тоже далеко не всегда стабильно работают. Часто бывает, что у тебя есть буквально одна‑две минуты, чтобы что‑то успеть сделать, но подключение не удается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
Подключение VPN уже стало автоматическим рефлексом. У меня он включается буквально в пару нажатий, я делаю это на автомате, почти не замечая. Для телеграма есть еще прокси и разные серверы: сначала проверяю, какой из них работает, если не подключается — отключаю и иду включать VPN.
Такая «автоматизация» касается и игр. Например, чтобы поиграть в Brawl Stars, мне на айфоне приходится заранее включать отдельный DNS‑сервер: сначала захожу в настройки, активирую его, и только потом запускаю игру.
В учебе ограничения особенно заметны. На видеоплатформах собраны сотни полезных обучающих роликов, а мой VPN поначалу с ними плохо работал. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто ставлю лекции фоном. С планшета видео то долго грузятся, то не открываются вообще. В итоге приходится думать не о материале, а о том, как вообще до него добраться. На отечественных платформах аналогов той же глубины и качества просто нет.
Из развлечений я смотрю блоги на видеоплатформах, в том числе о путешествиях, и слежу за американским хоккеем. Раньше русскоязычных трансляций почти не было, приходилось довольствоваться записями. Сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают трансляции и переводят их на русский — пусть с задержкой, но это лучше, чем ничего.
Молодежь, как правило, лучше разбирается в обходе блокировок, но многое зависит от конкретного человека и его мотивации. Старшему поколению порой сложно справиться даже с базовыми функциями телефона, не говоря уже о настройке прокси. Мои родители, например, часто просят меня установить VPN и все настроить, им кажется это слишком сложным. Зато среди ровесников большинство понимает, что делать: кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить усилия ради доступа к информации — и тогда обращаются к детям.
Если завтра перестанет работать вообще всё, моя жизнь изменится кардинально — это кажется каким‑то кошмаром. Я даже не представляю, как буду поддерживать связь с некоторыми людьми из других стран. С соседними государствами еще можно что‑то придумать, но вот с друзьями из Англии или других удаленных мест — большой вопрос.
Трудно сказать, станет ли обход блокировок сложнее в будущем. С одной стороны, могут усилить ограничения. С другой — будут появляться новые способы. Когда‑то почти никто не думал о прокси, а теперь они стали повседневным инструментом. Главное, чтобы всегда находились люди, которые придумывают новые решения.
Я слышала о протестах против блокировок, но ни я, ни мое окружение участвовать не готовы. Нам здесь еще учиться, многие собираются жить в этой стране всю жизнь. Все боятся, что один выход на акцию может «закрыть» массу возможностей. Это очень страшно, особенно когда видишь истории ровесниц, которые после участия в протестах вынуждены уезжать и начинать жизнь с нуля в другой стране. К этому добавляется ответственность перед семьей — это тоже никуда не девается.
Я думаю об учебе за границей, но хотела бы закончить бакалавриат в России. Жить в другой стране — давняя мечта: я учу языки и с детства интересуюсь, как устроена жизнь «по‑другому».
При этом очень хочется, чтобы именно в России решилась проблема с интернетом и, шире, изменилась общая атмосфера. Люди не могут по‑настоящему хорошо относиться к войне, особенно когда на фронт уходят их близкие.
Меня тревожит и общая ограниченность: цензура фильмов и книг, статусы «иноагентов», отмены концертов. Есть постоянное чувство, что тебе не дают увидеть полную картину. Думая об эмиграции, я постоянно сомневаюсь: то кажется, что это единственный правильный путь, то что это всего лишь романтизированный образ, и «там» лучше только на словах.
Помню, как в 2022 году я ругалась почти со всеми в чатах — было невыносимо тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что вокруг тоже никто не хочет этой войны. Сейчас, после разговоров с разными людьми, так уже не кажется. И это всё больше перевешивает любовь к тому, что мне дорого здесь.
Про будущее думать чрезвычайно тяжело. Я всю жизнь прожила в одном городе, учусь в одной школе, с одними и теми же людьми, и теперь не понимаю, где окажусь через пять лет. Постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать, но даже взрослые не могут дать совет: они жили в другом времени и сами не знают, что говорить сейчас.
«Я списывал информатику через нейросеть — и VPN отключился в самый нужный момент»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянная необходимость использовать VPN у меня уже не вызывает сильных эмоций. Это длится слишком давно и воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Но в быту это, конечно, мешает: VPN то не работает, то приходится по сто раз включать и выключать его, потому что одни сайты открываются только с ним, а другие — наоборот, не работают при активном VPN.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но забавные ситуации случаются. Недавно я списывал задание по информатике: отправил запрос в одну нейросеть, получил первый ответ, а когда попросил написать код, VPN внезапно отвалился, и сервис перестал отвечать. Пришлось перейти на другую платформу, которая работает без VPN. Бывает, что не получается вовремя связаться с репетиторами — иногда я даже этим пользовался и делал вид, что у меня «не работает телеграм».
Помимо нейросетей и мессенджеров, мне нужен доступ к видеоплатформам — и для учебы, и для сериалов и фильмов. Недавно я, например, пересматривал все фильмы одной франшизы в хронологическом порядке. Иногда вместо этого смотрю ролики во «ВКонтакте» или ищу фильмы через обычный поиск по интернету. Сижу и в зарубежных соцсетях. Читать предпочитаю на бумаге или в электронных российских сервисах.
Из способов обхода ограничений я использую только VPN. Знаю людей, которые ставят себе отдельные приложения, чтобы некоторые мессенджеры работали без дополнительных настроек, но сам пока не пробовал.
Мне кажется, именно молодежь чаще всего обходит блокировки. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях. Сейчас умение пользоваться VPN стало почти обязательным: без него невозможно полноценно работать, учиться или развлекаться в интернете — разве что играть в отдельные игры.
Что будет дальше, я не знаю. Периодически появляются новости, что хотят смягчить блокировку телеграма из‑за массового недовольства. Мне кажется, этот мессенджер вовсе не выглядит как площадка, которая принципиально подрывает государственные ценности, но решение принимают не мы.
О митингах против блокировок я почти ничего не слышал, и мои друзья тоже. Думаю, даже если бы знал заранее, вряд ли пошел бы: родители вряд ли отпустили бы, да и мне самому это не так интересно. Кажется, что один человек ничего не изменит, а митинг из‑за одного мессенджера странно смотрится на фоне других, более серьезных проблем. Хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.
Политика меня особо не интересует. Я понимаю, что многие считают это неправильным, но мне всегда было довольно все равно. Смотрю иногда ролики, где политики спорят, кричат и оскорбляют друг друга — не понимаю, как на это можно всерьез смотреть. Хорошо, что кто‑то этим занимается, чтобы страна не скатилась в полный тоталитаризм, но лично мне это не близко. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и политика — моя самая слабая тема.
В будущем хочу заниматься бизнесом — еще с детства решил, глядя на дедушку‑предпринимателя. Насколько сейчас легко вести дела в России, я пока не очень знаю, думаю, многое зависит от ниши и конкуренции.
Сами блокировки, на мой взгляд, по‑разному влияют на бизнес. Для кого‑то они даже выгодны: уход крупных иностранных компаний освободил место для российских брендов. Но для тех, кто зарабатывает на зарубежных платформах, ситуация очень неприятная: приходится жить с мыслью, что в любой момент все может обрушиться из‑за решения, на которое ты никак не влияешь.
О переезде я всерьез не думал. Мне нравится жить в Москве: здесь можно заказать что‑то ночью, уровень сервиса и безопасности кажется выше, чем во многих европейских городах, к тому же все знакомо — язык, менталитет, окружение. Поэтому пока не вижу себя где‑то еще.
«Это было ожидаемо, но всё равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, когда проходили митинги после громкого задержания одного оппозиционного политика. Старший брат много рассказывал о происходящем, я стала следить за новостями, разбираться. Когда началась война, поток ужасных и абсурдных новостей оказался настолько плотным, что я поняла: если продолжу читать всё подряд, это уничтожит меня изнутри. В тот момент у меня диагностировали тяжелую депрессию.
Постепенно я перестала эмоционально реагировать на действия государства — примерно два года назад «перегорела» и ушла в своего рода информационное затворничество. Сейчас новые блокировки вызывают скорее нервный смех. Я понимала, что к этому всё идет, но происходящее всё равно выглядит как абсурд. Мне 17, я выросла в интернете: первый смартфон с доступом в сеть появился у меня в семь лет, когда я пошла в школу. Вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые теперь активно ограничивают: мессенджеры, видеоплатформы, сервисы, у которых нет полноценных аналогов. Однажды я узнала, что заблокирован даже шахматный сайт — и это показалось уже откровенным сюрреализмом.
Последние годы телеграмом пользуются почти все вокруг — родные, друзья, бабушка. Мой брат живет в Европе, и раньше мы спокойно созванивались по телеграму или мессенджерам, а сейчас приходится придумывать обходные пути: ставить прокси, модифицированные приложения, настраивать DNS‑серверы. Формально это тоже риск, но такие решения всё равно кажутся безопаснее, чем полностью уходить в контролируемые государством площадки.
Еще пару лет назад я и представить не могла, что буду разбираться во всех этих технических вещах. Сейчас это вошло в привычку: постоянно что‑то включать и выключать, перестраивать маршруты. На ноутбуке у меня установлена специальная программа, которая обходит российские серверы для трафика видеоплатформ и голосовых чатов.
Блокировки мешают и в учебе, и в досуге. Раньше наш классный чат был в телеграме, теперь — во «ВКонтакте». С репетиторами мы созванивались через голосовые сервисы, потом они стали недоступны, пришлось экспериментировать: Zoom еще кое‑как работает, а некоторые российские аналоги сильно лагают, заниматься там невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — и мне пришлось срочно переучиваться на другие инструменты.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента смотрю не так много. Утром могу полистать короткие видео, чтобы проснуться, для этого использую отдельное обходное приложение. Вечером — включить ролик на видеоплатформе через специальную программу. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, нужен VPN.
Для моих ровесников умение обходить блокировки — то же самое, что уметь пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета просто закрыта. Родители тоже понемногу осваиваются, но некоторым взрослым откровенно лень разбираться — им проще перейти на некачественные аналоги.
Я сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных ограничениях. Западных сервисов, которые можно заблокировать, еще очень много. Со стороны кажется, будто все делается, чтобы добавить гражданам как можно больше дискомфорта. Не уверена, что это цель, но выглядит именно так.
Я слышала об анонимных инициативах, призывавших протестовать против блокировок, но не всем им доверяю: иногда оказывается, что заявленные «согласованные митинги» на самом деле не получали разрешения. На этом фоне появились и другие активисты, которые действительно пытались провести легальные акции, — это вселяет надежду, даже если такие попытки регулярно прерываются.
Мы с друзьями планировали сходить на одну из акций, но в итоге всё запуталось: сначала не дали согласования, потом мероприятия переносили. Возникло ощущение, что легально согласовать митинг почти невозможно. Тем не менее сами попытки важны — хотя бы как знак, что люди не готовы молчать.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и то же самое можно сказать о моем партнере и большинстве друзей. Это не столько «интерес к политике», сколько потребность сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг вряд ли изменит систему, все равно хочешь обозначить свою позицию.
Будущего для себя в России я сейчас почти не вижу. Я очень люблю эту страну, ее культуру, язык, привычки людей — всё, кроме действующей власти. Но понимаю, что при сохранении нынешнего курса я просто не смогу построить здесь нормальную жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только потому, что мне дорог этот дом. Одна я ничего не изменю, а у людей в целом очень много причин бояться — митинги здесь проходят совсем не так, как в Европе.
План на ближайшие годы — магистратура в Европе и попытка обосноваться там хотя бы на время. Если в России ничего не изменится, возможно, и навсегда. Чтобы я захотела вернуться, должна смениться власть и общая атмосфера. Сейчас мы всё ближе подходим к модели, где любое инакомыслие воспринимается как угроза.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишних слов. Не бояться просто обнять подругу на улице, чтобы никто не решил, что мы «пропагандируем что‑то запрещенное». Это постоянное напряжение разрушает психику, которая у меня и так не в лучшем состоянии.
Мне предстоит окончить школу, но я не представляю, чего ждать от завтрашнего дня. Нужно думать о будущем, а я чувствую скорее моральное отчаяние и отсутствие безопасности. Я бы хотела уехать, но пока не имею такой возможности. Иногда кажется, что проще выйти с одиночным плакатом и сесть в тюрьму — будто это даже будет менее мучительно. Я стараюсь отгонять такие мысли, но сильнее всего сейчас надеюсь на изменения. Хочется верить, что люди начнут искать и читать достоверную информацию и перестанут воспринимать происходящее как «новую норму».
«Телефон может превратиться в бесполезный кирпич»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
В официальных заявлениях отключения интернета часто объясняют «внешними причинами», но по тому, какие именно сервисы пропадают, становится ясно: цель — ограничить возможность говорить о проблемах. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, а перспективы выглядят так, будто через пару лет мы будем общаться голубями. Потом стараюсь себя перебороть и напомнить, что всё это когда‑нибудь должно закончиться.
В быту блокировки ощущаются очень остро. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — один за другим они переставали работать. Когда выхожу гулять и хочу включить музыку, выясняется, что каких‑то треков на российских платформах просто нет. Чтобы послушать их, нужно включать VPN, открывать видеохостинг и держать экран включенным. В итоге я стала меньше слушать любимых исполнителей — каждый раз проходить через этот квест просто лень.
Общение пока удается сохранять: с некоторыми знакомыми мы переписываемся во «ВКонтакте», хотя раньше я почти им не пользовалась. Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится — там постоянно всплывает странный и жесткий контент.
Блокировки сказываются и на учебе. Когда на уроках литературы мы пользуемся электронными книгами, они часто просто не открываются — приходится идти в библиотеку и искать бумажные издания. Это сильно замедляет процесс. Многие материалы для подготовки к поступлению стали куда менее доступны.
Особенно заметно всё обрушилось с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто вели дополнительные бесплатные уроки через телеграм, а когда начали блокировать сервисы, никто не понимал, на что переходить. Каждый раз — новое приложение, неизвестный мессенджер. В итоге у нас теперь по три чата: в телеграме, WhatsApp и во «ВКонтакте», и каждый раз приходится проверять, где в данный момент вообще что‑то работает, чтобы просто узнать домашнее задание.
Я готовлюсь поступать на режиссуру и столкнулась с тем, что список рекомендованной литературы практически недоступен: это зарубежные теоретики XX века, которых нет ни в популярных электронных библиотеках, ни в других легальных форматах. Остаются ненадежные площадки с завышенными ценами. Недавно я увидела новости, что некоторые современные зарубежные книги могут вовсе убрать из продажи, и стало понятно, насколько хрупким стал доступ к культуре.
В основном я смотрю комиков и блогеров на видеоплатформах. У многих сейчас только два пути: либо они получают клеймо «нежелательных», либо переходят на отечественные видеосервисы. Те, кто ушел туда, для меня как будто исчезли — я принципиально не пользуюсь этими площадками.
У моих ровесников нет проблем с обходом блокировок. Зачастую даже младшие школьники разбираются лучше нас: когда только заблокировали популярный сервис коротких видео, именно они спокойно устанавливали модифицированные версии приложений. Мы, наоборот, часто помогает взрослым: устанавливаем VPN, объясняем, куда нажимать. Им это сложно, им нужно буквально показывать каждый шаг.
У меня самой сначала был один популярный VPN, который неожиданно перестал работать. В тот день я потерялась в городе, потому что не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала зарубежный номер знакомой, придумывала адрес, скачивала новые VPN — и они тоже со временем переставали работать. Сейчас у меня платная подписка, которую я делю с родителями; пока она функционирует, но серверы приходится менять постоянно.
Самое неприятное — ощущение, что для самых базовых вещей нужно всё время быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё.
Если VPN полностью перестанет работать, я не представляю, как жить дальше. Контент, который я получаю благодаря ему, составляет огромную часть моей жизни — и так у многих, не только у подростков. Это возможность общаться, понимать, как живут другие люди и что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве: дом — учеба — дорога между ними.
Если всё‑таки случится полная блокировка обходных инструментов, большинство, вероятно, перейдет во «ВКонтакте». Очень не хочется верить, что нас попытаются загнать в один‑единственный государственный мессенджер — это уже кажется последней стадией.
В марте я слышала о протестах против блокировок. Преподавательница прямо сказала, что нам лучше никуда не ходить. У меня есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться спецслужбами как способ понять, кто выйдет на улицу, а затем «отметить» участников. В моем окружении большинство несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не готов участвовать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом каждый день слышу недовольство людей: кажется, что они настолько привыкли ко всему происходящему, что перестали верить в возможность изменений.
Среди ровесников я замечаю много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять эти либералы», — и это говорят подростки. Я не всегда понимаю, что за этим стоит: влияние взрослых или усталость, которая превращается в цинизм и ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда я вступаю в споры, но редко — вижу, что многие уже не готовы менять мнение. Это грустно: ощущается, как людям навязали определенную картину, и они не хотят или не могут увидеть, как всё устроено на самом деле.
Я думаю об учебе за границей каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за общей атмосферы: цензура, ярлыки, запреты. Есть постоянное чувство ограниченности. При этом перспектива оказаться одной в чужой стране тоже пугает. Иногда кажется, что переезд — единственный выход, а иногда — что это просто красивая фантазия о том, что «там» всё лучше.
