Война в Иране показала пределы влияния России и ослабление позиций Путина

Вооружённый конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Москвы и лично Владимира Путина.

Российский президент во время иранского кризиса фактически оставался в стороне, лишь эпизодически реагируя на события и не оказывая на них заметного влияния. Это наглядно показывает реальные масштабы влияния России при нынешнем руководстве и резко контрастирует с агрессивной риторикой наиболее активных кремлёвских функционеров.

Ситуация вокруг Ирана закрепила новую реальность: несмотря на громкие заявления, Россия превратилась в державу второго эшелона, на которую события воздействуют сильнее, чем она способна воздействовать на них. Хотя страна остаётся опасным игроком, её всё чаще не приглашают к столу, где принимаются ключевые мировые решения.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев регулярно выступает с нападками на западных союзников на фоне напряжённых отношений с США, с которыми он ведёт переговоры о возможной перезагрузке и обсуждении путей урегулирования войны против Украины.

Так, он недавно заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В другом выступлении назвал Кира Стармера и ряд европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Похожую линию, но в более грубой форме, проводит и заместитель председателя Совбеза Дмитрий Медведев.

Смысл такой риторики предельно прозрачен: подыграть представлению о единоличной исключительности Вашингтона, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и усилить любые видимые трещины внутри НАТО. Однако фактическое положение самой России выглядит гораздо менее выгодно.

По оценке экспертов Центра Карнеги Россия–Евразия, страна превращается в «экономически безнадёжный случай», увязнув в дорогой и затянувшейся войне, последствия которой общество может не пережить в полной мере. Аналитики Института исследований безопасности ЕС описывают отношения Москвы и Пекина как глубоко асимметричные: у Китая гораздо больше свободы манёвра, а Россия выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО, как показали события вокруг Ирана, в состоянии сказать Вашингтону «нет», что вызывало раздражение у президента США Дональда Трампа. Вопрос, смогла бы Москва столь же уверенно возразить Пекину, остаётся риторическим.

Европейская комиссия отмечает, что зависимость ЕС от российского газа снизилась с 45% импорта до 12% к 2025 году, а также был принят закон о поэтапном отказе от оставшихся поставок. Таким образом, главный энергетический рычаг давления Москвы на Европу, существовавший десятилетиями, стремительно слабеет. На этом фоне словесные атаки Дмитриева и Медведева на европейские столицы выглядят скорее проекцией собственных уязвимостей.

Российские спикеры пытаются представить Британию, Францию и Германию слабыми, но факты показывают обратное: именно Россия скована в Украине, ограничена в отношениях с Китаем и практически исключена из энергетического будущего Европы. Громкая риторика здесь выступает не признаком силы, а признанием убывающей мощи.

Одна из наиболее показательных деталей иранского кризиса – ключевая роль Пакистана в достижении соглашения о прекращении огня и подготовке нового раунда переговоров. Дипломатические усилия идут через Исламабад, тогда как Россия не участвует в этом процессе.

Москва оказалась не нужна даже в ситуации, когда её последний крупный партнёр на Ближнем Востоке столкнулся с экзистенциальными вызовами. Российское руководство всё чаще оказывается не незаменимой силой, а державой на обочине, лишённой доверия и авторитета для роли эффективного кризис‑менеджера и вынужденной наблюдать за событиями в статусе внешнего игрока с ограниченным набором инструментов влияния.

Сообщения о том, что Россия якобы предоставляет иранским силам разведданные для ударов по американским целям, в Вашингтоне были восприняты без особого внимания не потому, что их сочли неверными, а потому что они не меняли ситуацию на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве России и Ирана также не стало договором о взаимной обороне, фактически зафиксировав: ни одна из сторон не способна реально прийти на помощь другой.

Единственным серьёзным аргументом в пользу усиления позиций России в нынешнем кризисе остаётся не стратегия, а экономика. Доходы бюджета выросли благодаря высоким мировым ценам на нефть, вызванным нестабильностью в Персидском заливе, а также из‑за смягчения американских санкционных ограничений в отношении российских энергопоставок.

До этого дополнительного притока средств экспортная выручка России падала, бюджетный дефицит становился политически чувствительной проблемой, и аналитики подсчитали, что война вокруг Ирана способна вдвое увеличить базовые нефтяные поступления в апреле – до примерно 9 миллиардов долларов. Для Кремля это заметное финансовое облегчение.

Однако такая прибыль не подтверждает статус глобального лидера. Оппортунистическое использование внешних обстоятельств не равно обладанию системными рычагами влияния. Государство, которое зарабатывает на изменении курса Вашингтона, не является автором сценария, а выступает случайным бенефициаром чужой политики – положением, которое может быстро измениться.

Куда более серьёзной для Кремля становится сужающаяся свобода манёвра в отношениях с Китаем. Европейский Институт исследований безопасности говорит о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который даёт Пекину «асимметричную стратегическую гибкость».

Китай в состоянии при необходимости перестроить свою политику, если затраты окажутся слишком высокими. Россия же имеет гораздо меньше возможностей для давления, будучи заметно более зависимой от китайских товаров и рынков. Это особенно заметно на фоне опоры Москвы на экспорт подсанкционной нефти в КНР для финансирования войны против Украины.

Такое реальное соотношение сил разрушает упрощённые представления об «антизападной оси», где Россия и Китай якобы выступают равноправными партнёрами. В действительности Москва оказывается более стеснённой стороной. Это, вероятно, станет очевиднее в ходе перенесённого визита президента США Дональда Трампа в Китай, назначенного на 14–15 мая, поскольку главный геополитический приоритет Пекина – выстраивание стабильных отношений именно с Вашингтоном.

Стратегическое партнёрство с Россией остаётся важным для Китая, но вторичным по сравнению с управлением соперничеством с США, затрагивающим ключевые приоритеты Пекина: Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, глобальную торговлю и инвестиции. Россия, для которой важнейшие внешнеэкономические и политические связи во многом определяются решением Китая, объективно не находится на вершине мирового порядка и действует под внешним «потолком».

При всём этом у Путина и его окружения всё ещё остаются инструменты давления, даже если ни один из них не способен в одиночку изменить мировую конфигурацию. Россия по‑прежнему может усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое принуждение и угрожающую риторику, включая более прямые намёки на использование ядерного оружия.

Москва может попытаться нарастить давление в Украине в период нового наступления и дипломатического тупика, чаще задействуя новейшее вооружение, например гиперзвуковые ракеты. Параллельно остаётся возможность углубить скрытую поддержку Тегерана, увеличивая издержки Вашингтона по мере затягивания войны, хотя подобный курс угрожает перечеркнуть любой прогресс в выстраивании диалога с администрацией Трампа по Украине и санкционным ограничениям.

Эти сценарии представляют серьёзную угрозу, однако они описывают тактику «спойлера», а не поведение державы, способной диктовать дипломатическую повестку и добиваться желаемых результатов за счёт подавляющего экономического или военного превосходства.

По сути, у Путина действительно остаются определённые карты, но это карты игрока со слабой рукой, который вынужден полагаться на блеф и эскалацию рисков, а не на возможность самостоятельно задавать правила игры.

Тем временем война против Украины оказывает всё более болезненное воздействие на российскую экономику. Удары украинских беспилотников по нефтяной инфраструктуре уже привели к рекордному снижению добычи нефти в России. По оценкам, в апреле объёмы могут оказаться на 300–400 тысяч баррелей в сутки ниже среднего уровня первых месяцев года.

Если сравнивать с показателями конца 2025 года, сокращение добычи может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что усиливает давление и на бюджет, и на энергетический сектор РФ.

Параллельно в Европейском союзе обсуждают инициативы по ограничению въезда на территорию сообщества для граждан России, принимавших участие в боевых действиях против Украины. Соответствующие предложения планируется рассмотреть на заседании Европейского совета, намеченном на июнь.